Воспоминания Галины Артамоновой о Александре Чернобровцеве

Глава 1. ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

о Александре Чернобровцеве

Сентябрьское воскресенье. Солнечное утро. Живопись. Занятия с 10-00. Я поднимаюсь на второй этаж ДК им. Чкалова. Светлое помещение с окнами от пола до невысокого потолка. Здороваюсь. Мельком отмечаю возраст студийцев - разброс от 50 до 18. Мольберты. Стоит натюрморт. Все начинают работать. Руководитель – человек с загорелой лысиной и тоже загорелым вздёрнутым носом. Норвежская бородка. Ничего особенного.

Тоже сажусь за мольберт. Прикрепляю лист. Набираю воду. Открываю акварельные краски и лихо пишу натюрморт. А что? У меня диплом с отличием. Меня все хвалили. Я – загорелая после лета. И уверенная в себе. Сижу нога на ногу. И пишу, пишу, пишу…

Руководитель прошёл за спиной. Остановился. Молчит. Моя уверенность всё больше растёт: он, конечно, потрясён моим свободным и смелым мазком. Он опять проходит. Опять останавливается. И тихо, даже, как мне показалось, робко говорит: «Можно я сяду?»

Он садится. Берёт кисть. И я впервые вижу, как работает настоящий художник: как держит кисть рука, бережно и как-то трепетно, как легко касается бумаги, как цепко и даже жёстко, слегка прищурившись, взглядывает на натуру…

Так я увидела впервые Александра Сергеевича Чернобровцева.

Глава 2. НАЧАЛО СТУДИЙНОЙ ЖИЗНИ

Мне кажется, что все девчонки были в Александра Сергеевича слегка влюблены. А ребята – их было несколько человек, которые переходили за своим руководителем и студией из одного помещения в другое, – все взрослые. Как мы узнали позже, сама студия существовала уже лет 15. И эти ребята, кто 5, кто 10 лет, занимались у А.С. Чернобровцева. Менялись только площадки. Все они работали на заводах и других предприятиях оформителями или по своим основным специальностям. Но их преданность искусству и своему учителю была абсолютной. Они не были с ним на «ты», хотя по возрасту были с ним близки. Они не допускали ни капли фамильярности. Но всё же были ближе к своему учителю, чем мы, девчонки.

Я всех их помню и люблю.

Абрамов

Саша Абрамов, художник-оформитель на Чкаловском заводе. Невысокий, стеснительный в общении с нами, настырными девчонками; улыбка «скобочкой», как мы смеялись над ним. Но как он писал маслом! Его живопись, буквально, светилась, мазок был пастозным, рельефным, живым. Сверканье его холстов – это была недосягаемая для нас высота. И мы всегда поражались, когда Александр Сергеевич критиковал его работы. А Саша внимательно, согласно и даже как-то виновато, слушал и кивал головой.

Его карандашные портреты были серебристы от особенного сетчатого штриха. Нам казалось, что закончи мы «академии», мы никогда не смогли бы так рисовать и писать. Это была невероятная преданность искусству, которая жила в этом мягком и застенчивом человеке. Только когда он работал, его взгляд становился жёстким и отстранённым. И тогда никто не посмел бы подойти, толкнуть его в бок или вольно пошутить.

дядя Коля

Коля Овчинников, Николай Егорович, для нас, девчонок, – дядя Коля. Грузный, с сердечной одышкой. Но по правильным чертам лица чувствовалось, что в молодости он был обаятелен и хорош собой. Он совсем мальчишкой попал в армию в последние годы войны, служил в разведроте.

Там он много рисовал, в основном, портреты друзей-фронтовиков. Его карандашные рисунки, как и у Саши, были свободны и профессиональны. Он всегда с грустью повторял, что из-за войны так и не случилось окончить художественное училище. Про войну говорить не любил. Но память о ней мучила его глубоко и болезненно. Однажды на совет Александру Сергеевичу он принёс этюд маслом. Мы обычно все присутствовали при разборе и обсуждении наших работ. Это тоже была школа, школа учёбы друг у друга и школа анализа. В этот раз дядя Коля не позволил нам подойти. Они с Александром Сергеевичем стояли в полутёмном углу и разговаривали почти шёпотом. Но мы всё-таки услышали и поняли, что было изображено на этюде.

В сумрачной землянке тела замученных немцами наших ребят-разведчиков. Это был факт из военной биографии дяди Коли. Это были его друзья, которые ушли в разведку и не вернулись, а после их изувеченные тела нашли в отбитом у немцев доте…

Эта тема не отпускала его, но он не мог с ней совладать, писал этюд за этюдом. Александр Сергеевич критиковал его, устало и как-то даже виновато говорил раз за разом, что так нельзя писать, что тела похожи на тряпичные куклы. Николай Егорович страдал, снова писал и не мог справиться: не хватало мастерства, чтобы передать на холсте то потрясение, которое он испытал когда-то.

Володя Третьяченко – трудяга, добрейшей души человек. Он тоже работал на заводе. И всегда с готовностью, по первому зову, уезжал то на уборку урожая, то на какую-то стройку. И везде писал, писал, писал в любую свободную минуту… Бесконечно любя то, что делает и что видит вокруг. В основном, это были пейзажные этюды маслом, старательные, скрупулёзные, искренние. Александр Сергеевич иногда пенял ему, что надо больше художественности, а не старательного копирования натуры. Володя краснел, виновато улыбался и согласно кивал головой.

Помню его работу: уборка хлеба, панорамный обзор с высоты комбайна на поля и неясные лесистые дали. И, перекрывая весь холст, не то вопрошающе, не то требовательно смотрят ГЛАЗА. Мне кажется, будучи уже взрослым человеком, он как-то по-детски ласково, с мягкой улыбкой, смотрел на окружающий мир.

Это и был костяк первого набора на новой площадке обитания студии…

Глава 3 … И МЫ – ДЕВЧОНКИ…

Чернобровцев студия

Конечно, кто-то из новеньких приходил. Кто-то уходил. Но вот этот костяк ребят, мужская опора нашего сегодняшнего молодого коллектива, был неизменен.

И мы, девчонки. Так называли нас, кажется, всегда. Наверно, внешне слегка бестолковые, болтающие при каждом удобном случае, иногда и во время работы, спрятавшись за высокими стоячими мольбертами, хихикающие по поводу и без повода. Александр Сергеевич, конечно, сердито смотрел, призывая к порядку. Мы преданно выглядывали из-за мольбертов, дескать, поняли, исправимся. Иногда его терпение кончалось, и он начинал ругаться, скорее, ворчал. Но не зло и не страшно. Мы быстро поняли, что злится он по-настоящему только тогда, когда кого-то оскорбляют, или когда он сталкивается с предательством. К тому же все девчонки были талантливы и индивидуальны в творчестве. Особенности их натуры проявлялись в работах ярче, чем у ребят, независимо от того писали они маслом или акварелью, была ли у них какая-то начальная подготовка или нет. И Сергеич (так мы дружно стали называть его между собой) не мог это не видеть.

И мы очень любили нашу студию - 2ой родной дом. Только теперь понимаешь, что это была молодость и счастливое существование в созданном нашим руководителем светлом мире любви к искусству.

Наташа Фадеева, Люда Карпова и Таня Маркова были те самые выпускники художественно-педагогического училища. Лёгкая, улыбчивая и бесконечно талантливая Наташа. Мы подшучивали над ней: «Наташка, ты так на Анну Ахматову похожа!» И правда, в ней было что-то неуловимо схожее с альтмановским портретом Ахматовой, только волосы русые, а не чёрные. Она застенчиво отмахивалась от нас, но во всей её фигуре была какая-то изящная ломкость и артистичность. Она писала в основном акварелью. Масло как будто меньше подходило её натуре. Писала, как бы робея, стесняясь своего неумения. Но её акварели получались свободные, лёгкие, чистые.

Помню её этюд. Мы сидим в высокой траве на берегу речки Ини; сквозь густую листву ивняка слабо просвечивает солнце. И Наташа акварелью, почти монохромно, почти одной умброй, пишет эту сквозную листву против света – и это так прекрасно! Который раз думаю: почему я не забрала у неё эту работу? Наташа её куда-то забросила, как и все остальные. Александр Сергеевич как-то особенно любил её светлый и нежный талант.

Люда Карпова писала более плотно, густо, земно. Может, без такого поэтического увлечения, как Наташа, но серьёзно и строго. Она и сама была ладной, крепкой. Жила в деревянном доме в Мочище, пригороде Новосибирска. Мы часто ездили к ней на этюды, особенно зимой. Что может быть лучше: и поработали - а потом горячий чай с пирогами, которыми нас встречали родители Люды, или мы сами что-то готовили, и «пировали», сидя у русской печки.

Таня Маркова была по натуре самая сильная из них троих. Внутренне страстная, независимая, уверенная, она знала, что будет учиться в Ленинграде: или в Мухинском институте, который окончил наш руководитель, или в Репинке. Она знала, что будет художником, и твёрдо, целеустремлённо шла к намеченному. И потому она со стороны снисходительно смотрела на наши «игры»: самодеятельность к 23 февраля, юмористические газеты или частушки, которые мы старательно сочиняли к празднику наших мужчин или к Новому году. По-своему, мы все были ей не очень интересны. А мы с уважением смотрели, как она мощно работает маслом, и со вздохом про себя отмечали, что мы – увы! - не такие.

Глава 4. … И ВСЁ ЖЕ МЕЧТАЛИ…

Конечно, мы все мы мечтали учиться дальше. Но по грустному опыту, своему или своих знакомых, знали, что поступить в столичный художественный ВУЗ нам, практически, невозможно. Как и в моём случае: там везде нужна либо «своя школа», - а это подготовительные курсы при институте пару-тройку лет,- либо художественное училище за плечами. У кого в Новосибирске были такие возможности? Да и училища у нас не было. «А что вы хотите? Это конкурсные престижные ВУЗы» - говорили нам. Вот так. Мы - потенциальные, провинциальные неудачники - абитуриенты. Обидно, безнадёжно и даже как-то унизительно.

Забегая вперёд, могу сказать только, что та же Таня Маркова поступала в Ленинграде 5 или 6 раз. Уже с грудой рекомендаций, которые Александр Сергеевич собрал, где только мог и где позволял его авторитет известного в Новосибирске художника, она опять не прошла по конкурсу.

Отчаявшись, она уехала жить в Ленинград, устроилась дворником, жила в какой-то комнатушке «под лестницей». Упорно ходила на подготовительные курсы. Поступила. В 30 с лишним лет. Окончила. И даже вернулась. Но больше мы не виделись. И как художник она нигде не проявилась. Кто-то где-то мельком видел её. Кому-то она не то звонила и говорила что-то сумбурное; не то кто-то что-то слышал о ней – и только. Горькая и поучительная история, которая не рождала ни надежды, ни оптимизма.

И всё-таки, мы мечтали. Мечтали вместе с нашим руководителем, что в Новосибирске откроется свой художественный институт. Мы знали, что Александр Сергеевич будет не просто причастен к этому важному событию. Он будет основателем и ректором. И когда через несколько лет он получит звание Заслуженного деятеля искусств, приуроченное к его 50-летию, мы, поздравляя его, дружно хором со сцены продекламируем:

Чтоб через 20 тысяч дней
Столетний встретил юбилей.
Вместе с нами!
И выглядел при этом всё же
Лет так на 25 моложе.
На 50!
……………………………………………
А студию перенесут
В художественный институт.
На Красном проспекте!
Где вот уж много лет подряд
Он возглавляет ректорат.
В звании академика!

Через 10 лет в Новосибирске откроется не художественный институт, а художественное училище, организатором которого и первым директором (на общественных началах) будет Александр Сергеевич Чернобровцев.

А пока…

Назад, Далее