10. И СНОВА О СТУДИЙЦАХ (НОВЫХ НАБОРОВ)

Нас в студии стабильно было человек 15 — 20. Но по мере роста авторитета нашего коллектива (мы провели несколько выставок и коллективных, и персональных), поток желающих стал прибывать. И тогда Александр Сергеевич, посоветовавшись с нами, решает, что принимать в студию надо коллективно на основе представленных домашних работ. Это не означало, что предъявивший слабые работы получал категорический отказ: он продолжал работать дома в русле тех рекомендаций, что получил при первом визите, и мог всегда подойти к концу занятий и показать, что получилось. С одной стороны, это стимулировало работать, с другой – естественным путём отсеивались случайные люди.

Валентин Крылов был одним из тех, кто угодил в «сеть» новых правил. Рыжеволосый, невысокий, он как-то до слёз краснел от наших «дурацких» шуточек и стеснительно улыбался. И, казалось, его смешные рыжие брови «кустиками» улыбаются тоже. Рисовать он, практически, не умел. Сергеич, в соответствии с принятым нами решением, уговаривал его поработать дома: нам необходимо видеть рост; не надо приходить каждый раз, можно раз в 2 недели. Но Валя ходил терпеливо, упорно на каждое занятие, показывал свои неуклюжие маленькие «картинки» и, как-то незаметно, оказался среди нас. Этюды и рисунки он делал мелкие, на половине альбомного листа. Если Сергеич настаивал на большем формате, натюрморт у него размещался опять же мелко и где-то посередине. Писал монохромно, почти одной серо-чёрной краской. Александр Сергеевич бился с ним, говорил о цвете, о важности колорита. Валентин – ни в какую! Потом Сергеич отчаялся, махнул рукой: «Пиши, как знаешь!» И в своём усердии Валя однажды написал этюд, по поводу которого Александр Сергеевич только и выдохнул: «Ох ты!»

Мы как- то неожиданно узнали, что Валентин долго профессионально и очень успешно занимался подводным плаваньем. И не поверили. Казалось, в нём не было такой энергии, выносливости и физической силы. Лишь однажды, когда он привёл позировать своего сына, мальчишку лет тринадцати, в том самом проблемном возрасте, мы увидели, как он мог строго глянуть на него и жёстко одёрнуть. Заядлый грибник, он каждое лето агитировал нас поехать с ним. Но мы не решались: ездил он далеко, безоглядно и всерьёз. А мы опасались, что он нас может «потерять» в каком-нибудь незнакомом лесу.

Как и Александр Сергеевич, Валентин любил Левитана. И это душевно сблизило их. Однажды он обыденно и просто сказал, что только что ездил в Кострому, чтобы увидеть первые, не самые известные, левитановские этюды и подготовительные работы к большим холстам.

Теперь я уже не могу сказать точно, кто из них, Сергеич или Валентин, рассказал об одном из натурных этюдов этого мастера пейзажа.

Незатейливый вид: дальний план — небо, потом полоска леса и на переднем плане — луг с разноцветьем полевых трав. И видно было, как мучается художник с планами. И вдруг, будто в досаде на себя, он слегка, небрежно смазывает тряпкой для кистей передний план – цветущее поле. И всё становится на свои места. Вроде и понимаешь, что взгляд не может фокусироваться на всех планах сразу: взгляд выбирает что-то одно, а всё остальное видится невнятно, неясно и очень обобщённо. Но как передать это на холсте?

Однажды мальчишка, не то семиклассник, не то восьмиклассник, принёс свои работы, чтобы его приняли в студию. Помню, что это был натюрморт: неуклюжая, ярко раскрашенная жёлтым груша, такая же активная синяя кривая тарелка на белой салфетке. Мы понимающе переглянулись и решили про себя: неумело, по-детски – уж мы-то понимаем. И вдруг Александр Сергеевич говорит: « Вы знаете, это наивно, но по-своему необычно и красиво по цвету. И очень индивидуально». Мы раскрыли рты. А дальше Сергеич стал объяснять огорчённому парню, что он может приходить рисовать, но нужно ли это? Он будет учить его «правильному» рисунку, что при такой индивидуальности может не получиться. Самобытность уйдёт, а новое – появится ли? И мальчишка ушёл. Понял ли он что-то?

И в самом деле. Мы все писали или рисовали одну и ту же постановку. И все в своих работах были разные. И иногда, — как в случае с этим неслучившимся студийцем, — мы не понимали, за что Александр Сергеевич хвалит серенькую работу Валентина или «поперечный» и не о том рисунок Миши Соколова.

Наверно, потому много позже, когда мы достигали успехов в творчестве, нам казалось, что это МЫ такие своеобразные и талантливые. И даже внутреннее «спасибо» нашему руководителю не звучало. Теперь только понимаешь, как бережно он относился к нашим, даже очень слабым, потугам в этом безбрежном мире искусства. Как внимателен был к нашим индивидуальным проявлениям личности даже в учебных работах.

далее