Расписка при продаже квартиры, образец - fortstroi.com.ua
Информация о недвижимости - comintour.net
Чем штукатурят газобетон, смотрим на странице http://stroidom-shop.ru

Так уж случилось, что занимая такое важное место в нашем сегодняшнем существовании, студия и Александр Сергеевич постепенно влияли на наши судьбы: корректировали дальнейший ход событий, порой бесповоротно меняли биографию или вообще выстраивали по-новому целую человеческую жизнь. Конечно, вкупе с другими внешними обстоятельствами. Но мы становились другими…

Витя Юй. Он со своими родителями приехал в Новосибирск из Китая. Отец Вити был великолепным резчиком по дереву. Он совсем не говорил по-русски, и его постоянным «поводырём» и переводчиком в этом чужом мире была жена Валентина, наполовину китаянка, наполовину русская. Конечно, они приехали не в самые лучшие времена: ещё свежа была память о событиях на острове Даманском.

И советско–китайские отношения колебались в пределах от прохладных до плохих. Но, тем не менее, Витя учился в новосибирской школе в 10 классе, мечтал, как отец, стать художником, а мама делала всё, чтобы быт родных людей в новой среде был спокоен. В то время Коля, — русская транскрипция имени Витиного отца,- работал в церкви: резал деревянный иконостас для крестильни. Они везде держались вместе. Так вместе и появились на пороге студии.

Для Вити не было никаких экзаменов. Александр Сергеевич был наслышан о Витином отце – среди художников его знали и уважали за великое мастерство и трудолюбие. Итак, Витя наш студиец. Девчонки поддерживают его и заботливо опекают. Ребята помогают в рисунке и дружелюбно выспрашивают: а каково там в Китае? Как выясняется – голодно и скудно, особенно в Северном Китае, откуда они сбежали. Мальчика окружают ещё большей заботой и теплом.

Витя был молчалив, неулыбчив и очень старателен. Он внимательно слушал, впитывал как губка любую информацию и добросовестно, с восточной скрупулёзностью, выполнял всё, что говорил Александр Сергеевич. Он УЧИЛСЯ, честно и очень обстоятельно. Рисунки Вити были по-восточному тщательны и суховаты, такая же живопись. Но за короткий срок он усвоил то, на что у других уходят годы. Несмотря на закрытость, мы любили его и бережно уважали.

Но продолжалось это недолго. Отношения с Китаем опять резко обострились. И далёкие от нас политические проблемы вдруг достигли и нашей студии: Витя однажды пришёл избитым. Это повторилось. Александр Сергеевич куда-то ходил, что-то доказывал. Но как можно было обуздать уличную шпану, для которой разрез глаз стал руководством к действию.

И семья Юй решили уехать. Теперь в Австралию. Собирались и уезжали трудно. Мы с девчонками помогали, как могли: что-то срочно шили, что-то упаковывали. Мама Вити плакала. А он как-то сразу отстранился. И это отчуждение и обида были понятны. Но невыносимы. Путь предстоял долгий и дорогой: сначала в Москву на оформление документов и на встречи с китайской диаспорой – занять деньги. Потом на восток и морским долгим путём на чужой континент, где уже жил кто-то из бывших соотечественников. Своя китайская диаспора начала формироваться и там.

Никогда не забуду чувство вины и стыда перед этим пацаном с раскосыми, теперь по-чужому смотрящими глазами. Особенно, когда мы читали присланное им из Москвы письмо: « Я хотел, чтобы Советский Союз стал мне Родиной, но он не принял меня».

Где-то года через 3 они всей семьёй опять возникнут на пороге студии. Транзитом. Едут в Москву в Студию мультипликации Иванова-Вано, на стажировку. В Австралии решили всерьёз заняться рисованным детским кино, и Витя как художник очень подходил для этого. С нами он держался отстранённо и даже высокомерно.

Со скрытой гордостью показал фотографии со своей персональной выставки.

Мы увидели такие же работы, что он делал в студии. Всё, что дал ему Александр Сергеевич, так и осталось основой и сутью его работ.

Он и на Александра Сергеевича смотрел также снисходительно и отчуждённо. А Сергеич ничего не замечал, искренне радовался Витиным успехам, говорил, что гордится им, и желал дальнейших творческих достижений.

Саша Краснопеев появился в студии незаметно. Ему было примерно лет 30. Внешность интеллигента — разночинца середины ХIХ века; тихая, правильная речь. Точь-в-точь домашний учитель у какого-нибудь богатого отпрыска. И вдруг мы узнаём, что он был аспирантом на кафедре в НИИЖТе, писал диссертацию. И враз всё бросил и решил посвятить себя рисованию. Мы непонимающе смотрели на него, верили и не верили. Но каждый вправе делать свой выбор. Запомнился он другим: однажды Саши долго не было, а когда он появился в студии, то ошарашил нас восторженным рассказом о том, что творить надо только в состоянии эйфории, которая наступает в результате сухого голодания. Трудно только первые дни, когда желание поесть почти непреодолимо, когда за пять кварталов чувствуешь запах столовой. А потом настигает такая возвышенность чувств и желаний, ты словно паришь над миром; тогда бери в руки кисть и создавай шедевр. Это поведал ему какой-то художник, который истово исповедовал эту теорию. И работал только в таком состоянии. Сергеич при этом рассказе не присутствовал. И хорошо. Он бы пресёк эту тему тут же. Мы, девчонки, было, встрепенулись: и в творчестве достижение и похудеем заодно. Но потом махнули рукой – ленивы, чтобы совершать такие подвиги. Сделал ли сам Саша свой шедевр в таком состоянии, мы не узнали. Потом исчез окончательно. И время спустя, дошли слухи, что он стал священником в английском православном храме. Кто-то видел его, когда он в сопровождении двух монахинь приезжал на консультацию в клинику Мешалкина. Разные судьбы, разные повороты событий…

Боря Ергалиев был родом из Башкирии. В Новосибирске служил, в Новосибирске женился, в Новосибирске остался. Большой, серьёзный, какой-то мятущийся. Он жаждал рисовать, но если что-то не получалось, казалось, он физически страдал. Наверно, художник и должен быть таким, часто говорил Сергеич. Помню, кто-то заказал Борису рекламный плакат, на котором нужно было изобразить бьющееся стекло. Он всем жаловался, что у него ничего не выходит. Что он перебил кучу стекла, но не может получить, а потом изобразить нужный эффект. И на него было больно смотреть. Потому что он не помощи жаждал, он хотел уловить в себе момент того тонкого попадания в идею, когда верно только это. В этом они с Сергеичем, наверно, были похожи. С той лишь разницей, что Сергеича неудачи и переживания так не захлёстывали. А наоборот, пробуждали деятельную энергию преодоления. Он даже говорил иногда: может, я и не художник вовсе, коль всё так сосредоточенно анализирую…

Боря и ещё несколько ребят-студийцев станут студентами первого набора в Новосибирском художественном училище, открытие которого будет для Александра Сергеевича очень важным достижением в жизни. И всё ради нас, жаждущих учиться, творить, созидать. Мы можем с гордостью сказать, что причастны к этому событию тоже. Все шаги, которые предпринимал наш руководитель, удачные и неудачные, обсуждались в студии. Бесконечные хождения по кабинетам, куча разрешительных документов, препоны от пожарной инспекции и санэпидемстанции. «Выбивание» столовых, спортзалов, спортивных площадок. Уговоры коллег-художников и своих талантливых бывших учеников пойти преподавать. Наконец, с трудом добиться постоянного помещения под учебные классы на Красном проспекте. И это учитывая, что Александр Сергеевич был известным человеком. И мог позволить себе во всех служебных коридорах в течение ряда лет надоедать аргументами о необходимости открытия в Новосибирске, если не художественного института, пусть училища. Его хотя бы слушали. А кого-то другого стали бы слушать? Он требовал, упрашивал. Раздражал своей настырностью. Но не бросал. И добился. «Ну и характер!» — летело ему вслед. Не то с досадой, не то с удивлением, не то с уважением.

Училище – выстраданное детище нашего учителя. Студийцы, помните об этом.

далее