14. МАСТЕРСКАЯ ХУДОЖНИКА

Влияние Александра Сергеевича на всех нас было незаметным, но стойким. Иногда он приглашал нас, студийцев, в мастерскую или показать работу, или в день рождения, 12 сентября.

Стеллажи с книгами от пола до потолка, два простых деревянных стола: один подобие письменного, другой – складной с подвижным светильником – для работы. Над диваном деревянные циновки, а на них сувениры, дорогие хозяину мелочи. Рядом на стене часы-ходики, — архаика, — но удивительно трогательный атрибут какой-то далёкой жизни. На окне шторы из коричневого штапеля в сочетании с белой тканью в чёрную полоску. А на них – маленькие сувенирные лапти, детские погремушки (память о детстве дочери), значок, привезённый из какой-то поездки. Это была крохотная жилая комната.

Две другие, объединённые, собственно мастерская, с углублённым в фундамент полом 1-ого этажа, чтобы «добрать» высоту стен до 4 метров. Тут было всё, что необходимо для работы: пластилин, газобетон, полистирол, бумага, резаки, кисти, — словом, не перечесть. Трогать что-либо категорически запрещалось. Попытки помочь навести порядок пресекались жёстко, порой грубо, – личное пространство неприкосновенно!

Кухня была маленькой и пустынной. Столом хозяину служил широкий подоконник. На холодильнике металлическая кофеварка. В шкафчике на полке, как-то неожиданно, простой, но красивый сервиз Дулёвского фарфора. Вот и весь быт.

 

Мы пили чай с вкусностями, принесёнными с собой. У Сергеича на почётном месте стояло только ведро с картошкой, да засохший кусок хлеба томился в хлебнице на окне. Если нас было много, устраивались в мастерской за огромным рабочим столом, смахнув гипсовую пыль с необходимого пространства. Усаживались на табуретах, кусках газобетона, каких-то ящиках. И были счастливы: дружбой, общением, прикосновением к реальному искусству.

Но настоящей роскошью были кусты сирени, которые росли под окнами, и весной под стук молотка или скрип напильника мастерская в открытые окна наполнялась пьянящим ароматом. Да периодически в звук инструментов вклинивалось жужжанье шмелей. Сергеич всегда сердился, если кто-то рвал сирень. И уговоры, — расти лучше будет, — его не убеждали.

Всё происходило исподволь, незаметно. Но вдруг у кого-то из нас дома в рабочем углу появлялась циновка на стене, а на ней – милые сердцу мелочи. И шторы « сочинялись» не просто из тюля и блестящей шторной ткани, а из тонкого холста и цветных х/б кусков. А то вдруг покупаются простые табуреты и столы. И у меня дома, в моей комнате – простая полка с книгами, этюдник, рабочий стол и два деревянных стула. И мне это нравится. А потом и у моих студентов происходит что-то подобное. И мы, попадая в гости друг к другу, радуемся единству стиля в нашем учебном коллективе, что незаметно влияет и на творческое взаимопонимание. Родные только диву даются: откуда такая тяга к необработанному дереву и дерюжным тканям? Любовь к дереву, к естественной простоте холста, к ясности быта – это тоже от Сергеича.

Однажды кто-то спросил Александра Сергеевича, как он, родившийся в средней русской полосе, столько лет выдержал в дождливом и пасмурном Ленинграде? Пока училась мать, он 5 лет жил с ней. Потом ещё 8 лет, — с 14 до 23лет, – учёба в Мухинском институте. И Сергеич удивлённо ответил: «А я помню Ленинград только солнечным и ясным». Так и он сам. При всей его вспыльчивости, иногда категоричности и даже резкости, при его абсолютной, вводящей в ступор честности, иногда неудобной для оказавшихся рядом, он помнится улыбчивым и светлым.

далее