19. И СНОВА ОБ ИСКУССТВЕ

Об искусстве в студии говорил всегда. Вообще, Александр Сергеевич поначалу пытался ввести чёткую и строгую систему обучения. Среда – рисунок при искусственном освещении. Воскресенье – живопись. Самостоятельно – композиция по заданию. Будь то графическая переработка натюрморта или свободная композиция на выбранную автором тему. И раз в месяц – доклад одного из студийцев о художнике или творческом периоде в искусстве с показом слайдов и иллюстраций.

Я хорошо запомнила выступление об Андрее Рублёве одного и ребят. Наверно, потому, что он, влюблённый в творчество этого необыкновенного иконописца, открыл мне вдруг рублёвского Спаса. А ещё потому, что зашёл разговор о нашумевшем тогда фильме Андрея Тарковского « Рублёв».

Александр Сергеевич только что вернулся из Москвы. Он был на премьерном показе фильма. Фильм ему не понравился: он считал, что средневековая Русь показана в картине до безобразия чёрной и страшной. И появление такого поэтичного живописца, как Рублёв, в этих условиях просто невозможно. Я позже посмотрела этот фильм. Потом узнала, что в прокат его пустили уже с купюрами. И, может, поэтому мне показалось, наоборот: этот страх и мрак дикого времени, эта леденящая душу безысходность и есть тот предел, когда ДОЛЖЕН родиться спасительный свет надежды, ДОЛЖЕН появиться луч ПРОДОЛЖЕНИЯ жизни, символом которого и стали чистые и светлые творения Андрея Рублёва.

Помню, примерно в это же время я показывала Александру Сергеевичу композицию о своём любимом Чехове. Узкая чёрная фигура, — длинное пальто с поднятым воротником и шляпа, низко надвинутая на пенсне, — среди цветущих весенних яблонь. Меня хвалили, спрашивали, чем близка мне эта тема. А я вспоминаю сейчас свои слабые и наивные творческие потуги и удивляюсь: за что там было хвалить? Но именно это доброе и уважительное отношение, если не к воплощению, то к дорогой для меня идее, не позволило потерять веру в стремление передать на бумаге что-то очень важное для себя самого.

В то время в воздухе носились споры, что Чехов издевается над русским человеком, ёрничает, не любит. А мне казалось, наоборот, все его произведения, особенно рассказы, пронизаны нежностью и всепрощающей ироничной улыбкой. Когда видишь, как дорогой человек делает глупости. А ты же его всё равно любишь и стараешься юмором сгладить неловкость нелепой ситуации. И любить продолжаешь. Потому что — родной.

Вообще разговоры об искусстве были захватывающими и зачастую с неожиданными поворотами. Мы, шаблонно писавшие в школе сочинения на избитую тему «Март» по картине Левитана, и представить не могли, что можно думать о художественном произведении не описательно литературно, а как-то иначе. Мы привыкли умиляться картине « Неравный брак» и рассуждать, кто на кого смотрит и чем огорчён. Мы любовались « Незнакомкой» Крамского, потому что такая гордая и чудо как хороша.

Помню, зашёл разговор о любимом Сергеичем Левитане. И мы с возвышенным трепетом стали говорить: вот, дескать, его « Над вечным покоем» — такая картина, аж плакать хочется! Александр Сергеевич пожал плечами и буркнул что-то вроде – банально. « Вот левитановский «Плёс»! Посмотрите! Это что-то невероятное! По цвету. По живописи», – оживившись, продолжил он. И стал говорить, что именно это должно рождать эмоции, а не подробный литературный рассказ. Что каждое искусство владеет СВОИМИ средствами выражения. И подмены быть не должно. И мы отдалённо начали понимать, что художественное живописное произведение – это не литература, не рассказ. Это образ, композиция, колорит. Трудность осмысления этого для нас, любителей, была пока неодолима. Но мы стали привыкать к мысли, что художник имеет право не только на личный способ выражения идеи, но и на своё мнение по поводу общепризнанных шедевров. Только его художественная образованность должна быть на высокой стадии развития, он должен быть грамотным в области искусства. Иметь своё мнение, можно только опираясь на фундамент знания.

Он говорил нам и о современных художниках, которые были ему интересны. Многих знал, с кем-то учился, с кем-то только что познакомился в Москве. Объяснял, чем интересны их работы. И мы покупали журналы « Художник» и вглядывались. Очень любил Бориса Тальберга, сокурсника по институту, великолепного рисовальщика и беспокойного мыслителя: с постоянными, напряжёнными внутренними вопросами: куда движемся и зачем живём? Из молодых выделял Виктора Попкова. Его «Двое», «Шинель отца», « Старухи» и, особенно, «Пушкин» восхищали сложностью мысли и всё тем же вопросом: « Зачем мы на этой земле?» Картина «Старухи». Группа студентов приехала на русский Север записывать песни. Несколько старух поют и пляшут перед ними. Реальный быт, реальные студенты. А старухи написаны в декоративно розовом или в красном. Что неожиданно и странно смотрится в окружении скудного, изношенного интерьера старой избы. Состарившиеся вдовы войны. С устало повисшими натруженными руками. Состарившиеся, но донашивающие цвета мечты о счастье. Которого не будет. А « Пушкин» вызывал у Сергеича волнение почти до слёз. Маленькая одинокая фигурка в чёрном сюртуке стоит спиной, прижавшись плечом к белой колонне. И тонкий, скорбный профиль силуэтом на фоне безбрежной осени… Когда же мы спросили о Константине Васильеве, — он был очень популярен тогда, – Сергеич помолчал, потом поморщился и ответил: « Не нравится. Арийское что-то есть». И ушёл. А мы только что умилительно-влюблённо разглядывали репродукции с картин « Ожидание» и « Северный орёл». Ах, как красиво! Ах, какой взгляд! – казалось нам.

Сейчас понимаешь, что тогда «суровый стиль» в нашем искусстве начинал меняться на другой. Когда не коллективный трудовой подвиг, а индивидуальное осмысление «одиночкой» настоящего и будущего превращается в тревожный и болезненный вопрос: что нас ждёт? И предчувствие не радует.

Помню, он рассказывал о поездке в Италию. Мы знали, что Александр Сергеевич боготворит Микеланджело. Естественно, мы, без конца рисующие нос, глаза, губы микеланджеловского Давида, с придыханием спросили: « А Вы видели Давида? Не копию, что стоит на площади, а подлинник, в Академии?» И услышали: « Да ну, Давид! «Обсосанный» какой-то! Вот его рабы!..» И он стал говорить о том, что Микеланджело в те годы, когда делал этих рабов, уже так владел мастерством, что, казалось, мрамор «месил как глину». Что вырывающиеся из массива необработанного камня эти корявые силачи – шедевр. Что мастерство и мудрость мысли творца здесь слились воедино и воплотились страстно и точно.

Что его « Моисей» так выверен по пропорциям, что воспринимая его мощь в репродукциях, трудно представить, что в реальности эта скульптура всего полметра высотой. А роспись Сикстинской капеллы выше всяческих обсуждений. Надо видеть.

« Ну а «Сикстинская мадонна» как Вам?» — спрашивали мы. « Это же Рафаэль!!!» Александр Сергеевич пожал плечами и равнодушно сказал: « Я не люблю Рафаэля. Я видел его «Стансы». Какие-то вялые. И цвета нет».

Так незаметно мы усваивали, что художнику, как в искусстве, так и в жизни, нужно учиться иметь своё мнение.

далее