Воспоминания Галины Артамоновой о Александре Чернобровцеве


Я перевожу взгляд на сверкающий в лучах поднимающегося солнца купол Часовни Святителя Николая-чудотворца. Меня не обременяет контраст перехода от тематики пятилеток к православным образам. Мы – сложный народ. Мы мучительно и страдательно живём исторически, но всегда любим свою Родину и свои корни. Часовня – особая глава в биографии Александра Сергеевича. Ещё и потому, что это первый совместный проект отца и сына Чернобровцевых. Это начало творческой карьеры Петра Чернобровцева как церковного архитектора. Это и обращение самого Сергеича к каким-то глубинным фамильным истокам: его дед, как и мой, был священником.

Официально строительство часовни звучит как реконструкция. Конечно, перед глазами автора были чертежи той, другой постройки 1913 года, которая и стояла на другом месте, гораздо ближе к центральной площади. Но все пропорции, масштабы, общий вид просчитывались заново, применительно к новой градостроительной ситуации, требованиям времени и концепции современных авторов. Я позволяю себе говорить во множественном числе, потому что Александр Сергеевич был главным советчиком, помощником и критиком сына. Закрепило их общее авторство предложение, сделанное старшему Чернобровцеву, выполнить внутреннюю роспись часовни и лик Чудотворца над входом. Епархия заключила договор. Работу надо было делать. Это в те самые непростые 90-ые годы. Сама Часовня рассматривалась, да и теперь рассматривается, скорее, как памятный знак, приуроченный когда-то к юбилею царского Дома Романовых. Не как культовое сооружение, потому что она не так сориентирована по частям света. А церковные власти в этом щепетильны. Хотя сегодня там идут службы и оттуда начинаются все крестные ходы. Возможно, потому и обратились к светскому художнику. А может, потому, что круг церковных художников в то время ещё не сформировался. Хотя талантливые иконописцы были уже на слуху.


Сегодня Часовня стала такой естественной принадлежностью нашего города, как будто была здесь всегда. Когда смотришь вдоль Красного проспекта, глаз ласково останавливается на золотом куполе, венчающем белоснежный компактный объём храма. Кажется, небольшое сооружение «держит» всё сумбурное пространство вокруг: и сталинскую многоэтажку «Дома под строкой»; и стеклянные «нервные» объёмы современной архитектуры, которые внезапно возникли то там, то там; и зелень Первомайского сквера и самого бульвара на Красном проспекте; и беспредельное небо вокруг, сейчас до краёв наполненное солнцем; и безбрежность асфальтовых дорог.

Конечно, это вспоминают все: и очевидцы, и те, до кого только слух дошёл. Дождливый день. По графику запланирована установка купола. И были сомнения, не отложить ли это серьёзное дело из-за непогоды. Всё-таки решились. И когда стрела крана подняла купол над барабаном Часовни – дождь внезапно прекратился, и выглянуло солнце…

Великое и малое рядом всегда. Я до сих пор с волнением вспоминаю: мне страшно было представить, как Сергеич, которому в короткие сроки предстояло заполнить росписью всю внутреннюю поверхность часовни, будет ходить по лесам. Ему было уже за 60. Но я и позволить себе не могла выразить тревогу, тем более, что это ничего бы не изменило. Я старалась быть внешне весёлой и спокойной, чтобы он уходил работать без обременительных мыслей. Я помню, что мы с кем-то из студийных девчонок пришли посмотреть часовню изнутри. Леса напоминали какое-то хаотичное нагромождение из необструганных досок, между которыми легко можно было провалиться вниз. Я кое-как добралась до половины высоты, а у моей спутницы голова закружилась ещё раньше. Это была всего лишь «экскурсия». А его работа – это постоянный бег по лесам.


Краски, которые часто смешивать, а для этого спускаться вниз, не раз и не два. Это необходимость быть у стены во время росписи и постоянно отходить на возможное в этом узком пространстве расстояние, чтобы оценить сделанное. И при этом держать в поле зрения подготовительные эскизы. Помощник Андрей появится позже, но и тогда основную работу Сергеич не доверял никому. Конечно, потом он с улыбкой будет рассказывать, как зацепил ногой ведро с белой краской, и приличный шлепок из опрокинутого ведра полетел с трёхметровой высоты, чудом не задев невесту, которая со своим женихом после Дворца бракосочетания решили зайти в Часовню. «Что ж, - сказал Сергеич, - зато память на всю жизнь».

Рассказывая о росписи купола часовни на 10 метровой высоте, когда приходилось «крутиться» в узком овальном пространстве, смеялся: «Я теперь понимаю Микеланджело». И цитировал сонет, который был написан великим итальянцем во время росписи Сикстинской капеллы, где говорится, что его затылок к спине прирос…

И очень переживал, что не сумел справиться с вертикальной перспективой, когда писал лик Христа: на уровне барабана наконец-то добился изображения, которое устраивало самого художника, а при взгляде снизу всё равно ощущается лёгкое искажение. Но времени не было: часовню спешили открыть к 100-летию Новосибирска. Я бросаю прощальный взгляд на лик Николая Чудотворца, выполненный в технике мозаики, над входом в Часовню. Каждый второй говорит «На Сергеича похож». Солнце поднимается всё выше. Но день будет мягким, нежарким. Сворачиваю в Первомайский сквер, сажусь на скамейку так, чтобы видеть, или, закрыв глаза и подставив лицо солнечному теплу, представлять проспект Кирова. Он словно «выбелен» солнцем, здания словно в мареве. Я мысленно иду по магистрали, когда-то буквально «пролетевшей» над Каменкой.

Назад, Далее