21. ПРЕОДОЛЕНИЕ

Расписка при продаже квартиры, образец - fortstroi.com.ua
Информация о недвижимости - comintour.net
Чем штукатурят газобетон, смотрим на странице http://stroidom-shop.ru

Мне кажется, что вся жизнь Александра Сергеевича проходила в каком-то стабильном ритме « преодоления». И если бы не было этого обстоятельства, которое сопутствовало и в поворотных этапах жизни, и, практически, в каждой большой работе, наверно, не было бы того, что он сделал.

Мальчишкой – преодоление голода. Ленинград. Институт. Послевоенные пацаны – голодное поколение. Ношеная — переношенная одежда. А если вдруг перепадал пиджачишко от друга или ботинки от соседа по общежитию, — прислали не по размеру отцовские, — то вообще великое везение. Столовская еда – суп, у которого только одно название, и шроты – нечто со жмыхом или соломой, что и хлебом-то не назовёшь.

Заболел друг, Володя Сокол. Туберкулёз – вселенская болезнь послевоенного недоедания. Сашка устроился работать – разгружать рано утром привезённый в магазин хлеб. Оплата – полбуханки. От одного только запаха кружилась голова. Но ни разу не позволил себе тайком отломить даже кусочек. Работающие с ним женщины, пережившие блокадный Ленинград, незаметно уносили домой хоть по чуть-чуть: дети голодные ждали. И ему намекали. Жалели. Не мог. Чужое. И они, немолодые, измученные жизнью, стеснялись этого упёртого пацана. А он половину полученного за работу менял на рынке на апельсины или пару ложек мёда и нёс другу в общежитие. Оставшееся делили с ребятами. И Сергеич виновато повторял: « Мне всегда стыдно было. Голодный – сил нет. А щёки румяные торчат». Молодость. Володя не поправлялся. Пришлось ему взять академический отпуск и вернуться домой на Алтай. Сашка проводит его, и сам немного окрепнет в заботе и внимании среди алтайских родичей друга. Воздух родного края оказался целебным: Володя Сокол окончит институт годом позже. Тоже приедет в Новосибирск. Но судьба разведёт друзей навсегда. Бывает. Это жизнь.

Александр Сергеевич всегда с улыбкой вспоминал. На физкультуре бегать не умел, не получалось. Стал по утрам тайком ходить на стадион, тренироваться в любую погоду – заработал воспаление надкостницы. Долго перемогался. Потом долго и тяжело лечился… Но не угомонился. Ребята, особенно бывшие фронтовики, гири поднимали – а он от пола-то оторвать не мог. Со свойственной ему упёртостью стал тренироваться. Пока однажды преподаватель рисунка не спросил удивлённо: « Отчего рисунок такой чёрный и грязный? А! Понятно!» Он потрогал руки рисовальщика. От окрепших на запястьях мышц, кисть потеряла гибкость и подвижность, что нужны при штриховке, а огрубевшая тыльная сторона ладони размазывала карандаш. « Вы уж, молодой человек, выбирайте: искусство или гири».

Студенчество. Спорт. Военные сборы. Однажды молодой лейтенант вёл свою только что собранную, разнокалиберную толпу «художничков». Путь их случился мимо родного военного училища новоиспечённого командира. В это время из дверей высыпала толпа курсантов и увидела эту «весёлую» компанию: в хлябающих сапогах на два размера больше, в застиранных гимнастёрках с «подстреленными» рукавами, топающие вразнобой. Хохот стоял невообразимый. « Ох, и отыгрался же командир на нас за этот позор! Никто столько по-пластунски не ползал, как мы», – вздыхал Сергеич. Но зато он был запевалой. « Сашко! З-а-а-а-певай!» « Мы кузнецы и дух наш молод, куём мы счастия ключи»… — звенел над улицами радостный голос. Поездки на картошку – вот уж пора, когда можно откормиться, хоть и слякотно, и тяжело. И, конечно же, первая любовь.

Сергеич, посмеиваясь, говорил: « Я влюбчивый был. Во всех натурщиц влюблялся сразу. А однажды, когда в аудитории амфитеатром кто-то крикнул сверху: « Сашка, а ты лысеешь», — а какая-то девчонка тут же ответила: « Это от ума»,- я из благодарности и в неё сразу влюбился». Но первая любовь – это другое. Валя училась в педагогическом училище, жила с мамой в полуподвальной комнатушке. Это чувство было настолько серьёзно, что на последнем курсе он написал матери: « Женюсь!» Вера Степановна ждала, что сын приедет к ней в Липецк: и работа есть, и рядом будет. Но сын выбрал Новокузнецк. Потом по стечению обстоятельств доехал до Новосибирска, где и остался. Но с Валей переписывались, невеста всё обещала приехать. А он, когда только мог, занимал деньги и срывался к ней в Ленинград. История стара, как мир. В одну из таких поездок они сидели втроём с мамой Вали в их доме. Потом Валя куда-то убежала. И не дождавшись её, простившись с будущей тёщей, Саша отправился восвояси. И увидел за углом, как его невеста целуется с морячком. Он тут же развернулся и уехал обратно в Новосибирск. Больше для него этой темы не существовало. Таким он был во всём. Предательство – и он рвал отношения сразу и навсегда. Чего бы ему это не стоило. Кто-то из великих сказал, что люди предают не из подлости, а из слабости. Значит, их можно и нужно понимать и прощать. Для Александра Сергеевича никаких объяснений и оправданий не существовало. Возможно, ему было трудно жить с таким характером. Но у него было – ДЕЛО. И только дело было главным в жизни. Трудно ли было с ним таким? Возможно. Но и легко. У него никогда не было «задней мысли». С ним всегда всё было ясно. Ну а если ты слышал от него что-то нелицеприятное, значит, он искренне так считает. Можешь обижаться или нет. Но всё честно. В глаза. Боишься негативной оценки – не спрашивай.

О том, какие трудности приходилось преодолевать во время создания панно в Сквере героев или Монумента славы он много рассказывал сам. Это есть и в книге о нём под заголовком «Хочу остаться». Главное в другом. Просидев целый день в бомбоубежище под магазином (ныне «Под строкой»), где Александр Сергеевич с Колей Мавроцким, Димой Обуховским и Олей Александровой,- его преданными учениками,- месили бетон для плит панно в Сквере героев; где вода хлюпала под ногами, а со стен стекала влага и добавляла сырости в проволглый спёртый воздух; где одежда каменела от цемента, — они шли по ночным пустынным улицам домой и пели: « Наш паровоз, вперёд лети»… И были счастливы.

Мне самой пришлось быть свидетелем другого преодоления. В бытность окончания строительства метро Александр Сергеевич был главным художником города Новосибирска. И он сразу же занялся художественным оформлением первого за Уралом метро. Он искал, кто бы мог достойно оформить станции, даже не допуская мысли, что это будет только ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ транспортная артерия. Летал в Москву, чтобы уговорить монументалиста Ю. Кузнецова взяться за станцию «Площадь Ленина». Мужа и жену Алексеевых из Ленинграда – за станцию «Сибирская». Наталье Толпекиной, тоже выпускнице Мухинки, предложил станцию «Студенческая». В. Соколу – станцию « Речной вокзал». В Грачёву – станцию « Красный проспект». А метро у вокзала — Ю. Катаеву. Сам же традиционно взял станцию метро «Октябрьская». Думаю, что сегодня мы можем гордиться оформлением этих станций. Совершенно роскошными алексеевскими мозаиками, даже жалко, что увидеть их можно только под землёй. Хороши витражи на станции « Речной вокзал», только Александр Сергеевич всегда сокрушался, что эти светящиеся «портреты» сибирских городов могли бы быть больше в диаметре, — такие огромные цветные иллюминаторы. Мы же видели, как «рождался» металлический рельеф на станции « Октябрьская».

По обыкновению – много « почеркушек», много эскизов, уже из пластилина лепится модель в масштабе 1 : 20. Тут и крупно бегущие люди, и броневик, как бы прорывающийся через толщу металла. Нервно: « Ничего не получается. Ничего не умею. Рука разболелась». И вдруг, одномоментно: никакого рассказа о событии, только гибко и тяжеловесно развевающееся полотнище, ритмы «ощетинившихся» винтовок по бокам, а внизу мелко, почти не охватываемо глазом, — арка и бегущие люди. Космический стяг свободы – так понималась революция тогда.

Александр Сергеевич привык делать свою работу сам. Поэтому, забросив чиновничьи обязанности, он уезжает в Кемерово, где базировались рабочие площадки Росмонументискусства. Ему предоставили место в общежитии для вахтовиков и командировочных. Он, по обыкновению, уходит в 7 утра, возвращается в 9 вечера, сон и снова — работать.

Был декабрь. У меня на работе образовалось «окно», и я решила навестить Сергеича. Мы встретились у Главпочтамта, он сначала повёл меня в общежитие, а потом хотел, по обыкновению, показать свои успехи. Я переступила порог общежития и ужаснулась. «Ночлежка», какая-то перевалочная база для разного «пёстрого» люда: в комнатушке на троих постояльцев постоянно меняющиеся храпящие мужики, приходящие то заполночь, то под шафе, то до утра играющие в карты, то тут же ублажающие душу бутылочкой-другой. О туалете, забитом до верха грязной бумагой, о душе, пропахшем плесенью и Бог знает чем, говорить не приходилось. Конечно, Сергеич не высыпался. Но когда мы приехали к месту его работы, я ужаснулась ещё больше.

Окраина города. Химические предприятия. От ударивших морозов напитанный запахами жёлтый воздух застыл и повис над землёй – резало глаза, дышать было трудно. Но и это ещё ничего. Сергеич работал на 2-ом этаже заброшенной школы. На торцевой стене не то зала, не то помещения, где просто убрали лишние стены, была огромная глиняная форма будущего панно. Окна на боковых стенах были выбиты, плоскость пола почему-то на полметра отставала от этих стен – риск провалиться на 1-ый этаж. Сергеич рассказал, что в эти морозы порой птицы залетали в окна и падали налету замертво. В крохотной каптёрке рядом стояла маленькая электроплитка, чтобы согреть воду и отогреть руки. Я до сих пор не понимаю, как можно было работать в этих условиях. Даже одетым в телогрейку, шапку и стёганые штаны. Руки-то постоянно в воде и глине.

В Кемерово в однокомнатной квартире жила моя дальняя родственница, пожилая женщина, добрейшей души человек. Я умолила её дать возможность Сергеичу только ночевать. Она выделила ему матрас, чтобы стелить на полу, пыталась кормить хотя бы завтраком, но он исчезал в 7 утра и в 9 вечера уже спал.

Работа была сделана в срок. Исполнители привезли готовое, уже в металле, панно днём и закончили монтаж в ночь перед торжественным открытием станции «Октябрьская». Я хорошо помню, как в 3 часа ночи удаляются их спины в туннель метро: пошли пешком до гостиницы « Речной вокзал», где остановились.

Сергеич не заболел, даже не чихал. Как, наверно, на войне: внутренняя мобилизация была такой силы, что организм выдерживал всё. При этом, учитывая, что у него, как и у матери, было уже частично заизвестковано одно лёгкое, и желудок периодически преподносил сюрпризы, да и сердце напоминало о себе.

Преклоняюсь. Никогда никаких жалоб на судьбу, на жизнь, на обстоятельства. Только азарт работы. Конечно, хотелось больше признания, больше дружбы, больше любви. Но не ради славы. А как питательный эликсир. Стимул, чтобы вдохновенно работать дальше. «Я хочу, чтобы в меня верили. Я хочу, чтобы меня любили. И тогда я смогу ВСЁ».

далее