22. О РУССКОСТИ

Как я понимаю теперь, в Александре Сергеевиче была всеобъемлющая, всепобеждающая русскость. Причём, возвышенная, героическая и торжественная сторона это русскости. Это не было приобретённой чертой характера или результатом воспитания. Это было подобно генетической особенности организма.

Всё в нём было оттуда, от средне — русской полосы России. Мальчик, чьи фамильные корни гнездятся в Ивановской земле. И сам облик с « куцым», как он сам говорил, вздёрнутым ( «поросячьим», — смеялся Сергеич!) носом, русые волосы и светлые глаза, которые в минуты гнева становились ещё светлее, — всё оттуда. От прадеда — Ивановского священника; от деда, который нарушил традицию и, вопреки воле отца, пошёл не в семинарию, а в медицинский институт. И стал земским врачом. Который, подобно Чехову, в тяжёлые времена мора и эпидемий брал в руки докторский саквояж и, как говорили в семье, « тихо исчезал» на 2 – 3 недели. И в обычное время при первой же необходимости отправлялся в дорогу по деревням и сёлам в любую непогоду, часто пешком, помогать страждущим.

И эта семейная легенда, которую со скрытой гордостью Александр Сергеевич с удовольствием повторял неоднократно. О тех самых двух бравых молодцах, которых Пётр I выхватил однажды глазом в ряду гренадёров, и в ответ на вопрос: « Кто такие?» — те дружно гаркнули: « Ивановы!». И Пётр I засмеялся, оглядев их чернобровые румяные лица: « Какие ж вы Ивановы? Вы — Чернобровцевы!» Эта русскость, впитанная с молоком матери, объясняет все поступки, все привязанности Александра Сергеевича.

Он всегда не мог без волнения до слёз слушать музыку Мусоргского, особенно « Гимн Великому городу» и « Восход на Москве – реке». С таким же трепетом до слёз слушал или читал сам поэму А. Пушкина « Медный всадник», особенно строки: « Люблю тебя, Петра творенье…» Однажды ему подарили юбилейное издание этой поэмы, в формате альбома и в мягкой обложке. С той поры Александр Сергеевич в любую командировку, в любой отпуск брал собой эту затёртую, уже разваливающуюся книжку. А однажды потряс нас тем, что прочитал наизусть это достаточно большое произведение, чуть сбиваясь только в самом конце…

« Люблю тебя, Петра творенье…»

На всех наших студийных праздниках Александр Сергеевич непременно пел « Степь да степь кругом». И его привлекал вовсе не трагизм ситуации, а мощь бескрайней заснеженной степи. И высота и благородство чувств человека в драматический момент его жизни. Кто-то сказал, что наши народные песни потому так печальны и протяжны, что затерявшийся в безбрежных просторах русский человек ощущает себя не то мелкой песчинкой, невидимой миру, — не то неотъемлемой и важной частью почти космического пространства. « Есть на Волге утёс…» — могучая песня о мятежном атамане Стеньке Разине, — тоже грела душу Сергеича. И терпеть не мог наши женские, слёзные: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» или « На Муромской дорожке». Для него это было «слюняво». Ему, наверно, не нравилась покорная безысходность. Ну и, конечно, непременный и по-особому любимый романс « Гори, гори, моя звезда». Он пел искренне, самозабвенно, набирая силу голоса к концу, когда эмоции достигали пика восторга и упоения мелодией и словом. Но, как ни странно, в разряд его любимых однажды вошли два дорогих для меня романса « Что затуманилась, зоренька ясная …» и « Не ветер, вея с высоты». Он пел их, приглушая тембр голоса. Слова становились особенно мягкими и выразительными. И это не раздражало его, а как будто ласкало душу. Хотя это было на него так не похоже.

Если Микеланджело был для Александра Сергеича символом художественного совершенства в искусстве вообще, то перед Суриковым и Ивановым он преклонялся как перед столпами русской школы. Суриков, по его мнению, совмещал дар великого колориста с мощью почти монументального летописца непростой русской истории. Иванова почитал за силу таланта художника и глубину мысли философа в одном сплаве при оценке величайших событий истории мировой. « Боярыня Морозова» и «Явление Христа народу». Каждая поездка в Москву – это обязательная встреча с любимыми картинами. Однажды он рассказал нам, как наблюдал за работой молодых болгар, студентов художественного ВУЗа. Они, сидя в зале перед картиной, усердно копировали суриковскую « Боярыню Морозову», чуть не под лупой вглядываясь в каждый мазок великого художника и стараясь его повторить. Наконец, работа закончена. Студенты выставили свою копию рядом с подлинником. Вроде всё сделано старательно, добросовестно, аккуратно. « Только у Сурикова стоит девушка в цветастом платке, а на копии – платок в глаза «лезет», – подвёл итог своего рассказа Сергеич. « Демона» кисти Врубеля, он мог разглядывать часами, понимая и не понимая, как автор смог достичь такого волшебного сверканья драгоценных камней на картине. А «Пан» завораживал его и своей живописностью и детской чистотой образа. « Явление Христа народу» он, практически, не комментировал. Наверно, он думал, что это величие такой силы, что слово – только помеха. Слышать должна душа.

Когда Александр Сергеевич делал подготовительные эскизы к панно в Сквере героев, он сделал множество натурных портретов. Потом перерабатывал в стиле чёрно-белой графики Моора, что придавало работе тот самый высокий драматизм. Он рассказывал, как «ловил» на улицах нужные типажи. И вдруг оказывалось, что у кого-то или их родные погребены в братской могиле у этой стены; либо, что этот вот высокий старик сам был участником событий. Это потрясало. И лица людей на картонах Александра Сергеевича несут печать величия того самого человека, который замерзал в степи, но был не сломлен. Русского человека. Азартного и бесстрашного. Путаного и благородного. Наивного и жертвенного. Родного.

Потому резное деревянное панно для Новосибирской консерватории так любовно, так увлечённо делалось. Во-первых, дерево. Самый русский материал. Любимый с детства. Во-вторых, тема – русская музыкальная школа. Московская и петербургская. Русские, родные композиторы, любимые и почитаемые всеми, независимо от музыкального образования. Мы не были свидетелями создания его прежних больших произведений. Но работа над бюстами композиторов — это наглядная школа для нас. И обретение нового опыта для Александра Сергеевича: он лепил почти метровые бюсты композиторов сначала в пластилине. Потом отливал в гипсе. Он не считал себя скульптором. Даже сердился, когда его по ошибке так называли. Но тема была так близка, что он решился. Всё надо было сделать идеально: гипсовые бюсты не были самоцелью: резчики должны были после перевести гипс в дерево. Это была подготовительная работа. Но она получилась в итоге великолепной. А тогда. Трудности были не только в том, как освоить не совсем привычное дело. Одиннадцать портретов композиторов. Их нужно было привести к образному единообразию. Как, например, поставить рядом длиннолицего Рахманинова – и « мелкоголового», с кудлатой шевелюрой, Скрябина. «Тяжёлое» лицо Мусоргского – и благообразное, гладкое лицо Бородина. Аристократический образ Чайковского — и крестьянский облик Глинки, оба с усами и бородой. И ещё надо было избрать единую, условную трактовку. Нужно было, чтобы, проходя мимо них, зритель не «цеплялся» взглядом за одного и равнодушно пропускал другого. Нужен был ровный, спокойный ритм восприятия. Мне кажется, при всех неизбежных трудностях, работа для Сергеича была радостной. При этом надо не забывать, что «разгорались» трудные для всех 90-ые. И вот уже один из коллег помещает в газете жестокую и грубую карикатуру на Александра Сергеевича: он стоит на постаменте с «батоном» колбасы подмышкой. Понятный намёк – не на искусство надо деньги тратить, а на колбасу — народу раздать. Поклон до земли ректору консерватории Евгению Георгиевичу Гуренко за поддержку. Ему тоже немало пришлось пережить упрёков. Но панно сегодня есть. И оно – украшение консерватории. Хотя не могу забыть, как после этой карикатуры Александр Сергеевич долго молча сидел со сжатыми руками. И руки казались мертвенно-белыми.

Три яруса, высотой в три этажа. Одно крыло – петербургская музыкальная школа в сопровождении символа аристократизма – Аполлона. Другое крыло — московская школа с символом помещичьей Москвы — Венерой. На первом этаже предполагалось два небольших панно: «Романс» — барышня за клавесином и денди с песенником в руке — это Петербург. Справа – «Пляска». Девушка в сарафане с платочком в руке и парень в подпоясанной рубахе — соответственно, Москва. Не случилось. Но то, что есть, достойно и выразительно. Весь 3ий этаж – рельефом музыкальный ансамбль в обрамлении геральдики, характерной для 19 века.

Деревянные бюсты резали исполнители с гипсовых отливок голов композиторов. Но, как всегда, поджимали сроки, и фигуры ансамбля, а также Аполлона и Венеру, Александр Сергеевич резал сам, глядя только на свою масштабную модель. Великой помощницей Сергеичу была его любимая ученица Наташа Вершинина. Она вымеряла модель. С помощью переводного коэффициента тут же высчитывала и говорила реальный размер. Сергеич по этим цифрам делал приблизительную обрубовку — великая школа, как надо работать «с листа». Потом уточнял силуэт и глубины. Мы с Наташей можем гордиться: ноги Венеры автор «резал» с наших ног, а кто-то из подвернувшихся ребят «позировал» для ног Аполлона. Вот так.

Никольская часовня – особая глава в творчестве Александра Сергеевича. Новый митрополит Бердский и Новосибирский отец Сергий был назначен в нашу епархию в те же непростые времена. Не помню, как сошлись дороги этих двух людей, знаю только одно: реконструкция Никольской часовни случилась в это же время и роспись её была предложена Александру Сергеевичу. Ему, с его генетической русскостью, это не показалось ни странным, ни непреодолимым. Православие веками было духовной опорой русского человека, не исключая рациональный подход к бытованию языческих верований. Он принял крещение и тут же уехал в Москву, где мать отца Сергия, его братья, тоже священники, подсказали, куда обратиться, что посмотреть, у кого поучиться. В то время современным и очень талантливым иконописцем называли Зенона. Но Сергеич сразу и твёрдо сказал: «Я не Зенон, не Дионисий, не Рублёв. Ни под кого работать не буду. Не устраивает – что ж, не судьба». Он объездил много городов с традициями церковного искусства. Помню, с восторгом до слёз, рассказывал о девочке-художнице из иконописной мастерской. Когда он спросил, почему на иконах обратная перспектива, она удивлённо подняла на него ясные глаза и просто ответила: « Так она же весь мир обнимает». Будучи светским художником, он хотел, чтобы его роспись, не выходя из русла принятой церковной традиции, стала бы проводником на пути к православию тем, кто ещё пока не готов. Не готов постигнуть и сразу веру, и благодатную лёгкость фресок Дионисия, или поэтичную красоту рублёвской «Троицы». Кому трудно. Так же, как и ему самому: понимать что-то как художник – это одно; понимать, как истинно верующий, человек – это другое. И он постигал это. Процесс был трудный. Наконец, эскизы были приняты. Роспись Александр Сергеевич делал сам.

Общерусские святые, сибирские святые – их лица ясно и, может, излишне строго, смотрят на нас со стен часовни.

Никольская часовня. Возведённая в 1913 году как памятный знак к юбилею Дома Романовых, она была разрушена в 30-ые. И снова возникла в 90-ые. И мальчик, который родился и вырос в новое время, будучи сегодня совсем взрослым человеком, с трепетом и непонятным, может, самому волнением, касался кистью возрождённых стен.

Мир глобально менялся у нас на глазах. Кто мы? Какими станем? Что теряем? Что приобретём? Ещё в 80-ые годы талантливый московский художник Борис Тальберг, друг Александра Сергеевича, сделал мозаику «Прометей». Она вызывала много споров своей неоднозначностью. Мощное тело гиганта, так легко порвавшего сковывающие его цепи, летит в неведомом пространстве, а могучие руки вопрошающе и как бы беспомощно протянуты вперёд. И контрастом — почти детское лицо с немым вопросом: что же будет? Оправдано ли освобождение от оков? Не ждёт ли разочарование?

Вот оно – творческое предвидение. Творческое предчувствие.

далее