5. СУТЬ И БЫТ НАШЕЙ СТУДИИ

Расписка при продаже квартиры, образец - fortstroi.com.ua
Информация о недвижимости - comintour.net
Чем штукатурят газобетон, смотрим на странице http://stroidom-shop.ru

Мы занимались 2 раза в неделю: в среду вечером с 7часов – рисунок, в воскресенье с 10 утра – живопись. В летние месяцы в воскресенье – выезды на этюды.

Александр Сергеевич был прост, естественен и как-то даже незаметен. Никогда ни к чему не призывал, кроме одного: работать, рисовать всегда, везде, невзирая на погоду, настроение и болезни; наброски – ежедневно.

Мы никогда не ощущали себя в какой-либо категории талантливых или не очень. Не приходило в голову сравнивать себя с кем-то и определять своё место по способностям в студийной иерархии. Конечно, мы любовались работами Саши Абрамова или Игоря Коболина. Игорь был из «старой гвардии», приходил изредка, но всегда серьёзно и строго работал. Он был неулыбчив, даже сумрачен, и нас, девчонок, не замечал. Похоже, он не понимал, что мы тут делаем и способны ли на что-то вообще. Он работал, не отходя от своего мольберта, а в перерыве разговаривал только с Сергеичем или со «старичками». Если мольберты его и Саши Абрамова оказывались рядом, мы стояли за их спинами и боялись дышать. Учились. И знали: будем работать – и у нас, может, получится.

Алексей Маркасов, тоже «старичок», большой, статный, приходил нечасто. Как и Игорь, здоровался за руку с ребятами и Александром Сергеевичем. Как и Игорь, нас, девчонок, особенно не замечал. Работал редко, быстро уходил. Ездить далеко. Повидаться захотелось. Как-то мы случайно услышали, что он живёт в Бердске и занимается парусным спортом на Обском море. И когда он однажды пришёл в тельняшке, тесно облегающей его широкую грудь, мы уважительно глядели на него, но со стороны. Интересно было наблюдать, как легко и плавно движется Алексей при таких немалых габаритах.

Александр Сергеевич умел в любой работе выделить удачи и тут же на полях показать, как исправить ошибки, будь то построение глаза или руки. Причём, одинаково внимательно, что у Игоря, что у только что пришедшего в студию десятиклассника Миши Соколова. Интеллигентный, воспитанный мальчик, он приходил раньше всех. И, подходя к открытым дверям студии, мы часто слышали звуки пианино – Миша уже здесь. ( Кроме нас в этом же помещении занимались другие коллективы,- хоровые, музыкальные,- и их пианино служило нам иногда фоном для постановки, а для Миши – любимым инструментом для импровизаций). Миша задавал Александру Сергеевичу острые и въедливые вопросы, пока ещё многое не умея. Но двигался каким-то своим путём. Поначалу он рисовал не натуру, а как-то «по поводу» натуры. И это выходило у него не коряво, а интересно и современно. Сергеич поддерживал его, но повторял, что натуру надо изучать и знать, чтобы уже ПОТОМ выработать свой творческий почерк. Миша жаждал диалога. А так как домой нам было по пути, мы часто проходили пешком по 8-10 остановок и говорили, говорили, говорили. О литературе, об искусстве, о жизни. У меня уставали ноги в туфлях на каблуках (всем девчонкам в студии хотелось «выглядеть»), но Миша всё вёл меня дальше, говоря и слушая, слушая и говоря. Он был по-юношески противоречив, категоричен и, казалось, слушал Александра Сергеевича вполуха, скептически и иронично. Через много лет, взрослым человеком, он скажет: « Сергеич учил нас не только искусству, но и ЖИЗНИ».

Наш руководитель никогда не вёл себя, как маэстро, никогда не принимал позу Великого Учителя. Если мы приходили позже него (а так обычно и бывало), входя в дверь студии, мы видели его сидящим на стуле в углу — силуэтом на фоне окна: чёткий абрис головы, бородка, нога на ногу. И сразу понимали: либо какие-то неприятности, — он тогда оставался устало сидеть, — но это было редко. Либо, внутренне энергичный и собранный, он быстро поднимался навстречу, протягивал ребятам руку, девчонкам кивал головой. Тут же начинал рассказывать, где был, что видел, что сделал. Дела эти были всегда общественно нужные и серьёзные. И до начала работы, стоя или усевшись кружком, мы говорили о важном в искусстве, в жизни, в мире. Мы, девчонки, в основном, слушали; как всегда, попутно шёпотом болтали о своём. Мужчины же степенно поддерживали разговор. Иногда разговор чуть захватывал рабочее время. Это если Александр Сергеевич возвращался из Москвы. Он подробно рассказывал о выставках, о встречах с друзьями–художниками, о премьерах нашумевших фильмов или спектаклей.

Потом готовились к работе: выносили мольберты из нашей маленькой комнаты, где хранился фонд — краски, холсты, банки для воды, бумага. Сергеич ругал ребят, если они позволяли девчонкам «таскать мольберты». И начиналось творческое ДЕЛО. Особенно, если была натура – чаще девчонки позировали на портрет по очереди. Незатейливая вроде постановка, обычная одежда, обычная поза. Но какая – то особенная тишина царила во время получасового сеанса. Только шелест бумаги и тихий голос Сергеича, объясняющего кому-то, как прекрасна натура и как важно художнику научиться видеть и передавать эту красоту.

Какое-то любование женщиной, уважение к самой женской природе было в нашем руководителе. И художническое и чисто мужское. Это создавало ореол лёгкой, помогающей делу влюблённости. И совпадало с тем миром искусства, который царил под сводами типовой архитектурной постройки 70-ых годов.

Да, всё было пропитано искусством и творчеством. Без пафоса, лозунгов и речевых призывов. Но преданность Александра Сергеевича своему делу, полная отдача тому, над чем он в это время работал, увлечённость очередной идеей питали сам воздух нашего прекрасного мира. Нашего 2-ого замечательного дома.

Он был так доверительно прост с нами, что иногда обращался за советом, если не шла какая-то работа. Это формировало порой в нас, наивных, некую иллюзию снисходительного сожаления: « Все говорят, что он мастер, а он-то…» И от того, что он не вёл себя как мэтр, в высшей степени превосходящий всех нас вместе взятых, мы сами незаметно поднимались в своём творчестве на ту высоту, которая была доступна нам в силу наших способностей, возможностей и желаний.

Натюрморты Сергеич ставил великолепные. Иногда выгонял нас и совершал это действо в одиночестве. Иногда – нет. И тогда мы тихо стояли в сторонке, следили, как он набрасывает невзрачный кусок ткани на большой белый куб, как ловко, легко распределяет складки, как меняет место керамической вазочки на кубе, — чуть-чуть туда, чуть-чуть сюда, — кладёт лимон. И это было завораживающее чудо. А нас он просто не видел. В этот момент его взгляд был цепким, жёстким, даже злым. Он – творил. И так во всём.

Когда была обнажённая натура (а это бывало не так часто – дорого по оплате), то требовательность его к нам возрастала стократно. Начиная от этики поведения: натура на подиуме – это высшее существо, неприкосновенное ни словом, ни жестом. До невероятного любования красотой человеческого тела.

Натурщица пришла. Мы все выходим. Сергеич готовит постановку. Нас зовут, мы входим гуськом и расходимся к своим заранее приготовленным мольбертам, стараясь не смотреть на раздетого человека. Обнажённая женщина в годах сидит на подиуме, опираясь на одно бедро, подогнув колени и облокотясь локтем на задрапированную подставку. Чуть обвислая грудь, мягкая линия живота. Обычное тело, обычное лицо. Ничего особенного. В сторонке на спинке стула цветной халатик, под стулом на полу – тапочки с опушкой.

Мы все разные: кто-то уже имел опыт рисования «обнажёнки», но большинство будет это делать впервые. Лист прикреплён. Мы стеснительно и равнодушно берём в руки карандаши, стараясь не смотреть на натуру.

Сергеич начинает говорить, с чего надо начать построение. Говорит, говорит, говорит, тихо, ровно; бесшумно проходит между мольбертами, показывает рукой кому-то, на что нужно обратить внимание. Тишина и только шорох карандашей по бумаге. Опять тихо говорит о том, какое это совершенное творение природы — человеческое тело! И вот мы уже сами видим прекрасное тело, прекрасное лицо. И это — правда! И сама натура внутренне становится такой, какой видит, любуясь ею, художник. И мы вдруг осознаём себя творцами. Мы – те, кому уже за 50, и — школьники. Те, кто уже лет 30 рисует – и те, кто только вторую неделю держит в руках карандаш. Внутреннее напряжение зашкаливает, лица сосредоточенные и отстранённые… Перерыв. Сергеич подаёт позирующей женщине халат, тапочки. Протягивает руку и как королеву спускает с подиума. И вот она смеётся с нами, жуёт конфету, ребята о чём-то её расспрашивают. Гипноз спал. Перерыв закончился. И снова – работа.

далее