9. И СНОВА О ХАРАКТЕРЕ

Мы занимались живописью и рисунком не так регулярно, как хотелось бы. Все работали, учились, уезжали в командировки, болели, решали семейные проблемы. Кто-то «остывал», терял интерес или веру в себя, уходил и не возвращался. И это был естественный процесс. Мы были просто любителями в этой высокой области искусства. И всё же рядом с Сергеичем мы незаметно становились другими.

Мы учились работать. Постоянно. Везде. Относиться к любому делу честно и серьёзно. Александр Сергеевич,- делал ли он проект Аллеи героев на Монументе славы или эскиз диплома для консерваторского конкурса,- всегда был одинаково сосредоточен и постоянно обдумывал новые идеи. Казалось бы, всё сложилось, нравится самому, сроки поджимают. Он вдруг всё выбрасывает и делает совершенно иное. Это вызывало непонимание, даже раздражение у заказчика; рождало сомнение в компетентности художника; порой приводило к разрыву отношений. Но пока Александр Сергеевич твёрдо не решил, что это то, что нужно — заказ в исполнение не шёл.

Он не таил зла и не был ревниво настроен к собратьям по искусству. В нём вообще не было чувства зависти. Он умел восторгаться достижениями кого-то, даже человека, с которым и отношения-то были не очень. Однажды он пришёл с открытия выставки одного художника. И с восторгом почти до слёз рассказывал об увиденном там портрете. «Я так не умею! И не сумею никогда!» — произносил он как констатацию факта. Это было бы объяснимо и естественно, если бы мы не знали, что отношения этих двух людей были, мягко говоря, натянутыми: от грубой оскорбительной агрессии со стороны одного до вспыльчивого отпора со стороны Александра Сергеевича. Кто-то из великих сказал, что отсутствие чувства зависти в творчестве свойственно только гениальным людям, таким как Моцарт и Пушкин. Мы тут же улыбнулись про себя: как и наш Сергеич, мы тоже не завидуем друг другу, а значит, есть шанс стать гениальными.

Надо помнить, что при серьёзной оценке работ художников он был предельно строг, объективен и крайне редко хвалил. Это дисциплинировало и нас: любую похвалу нашего руководителя мы старались воспринимать как аванс, который нам ещё предстоит отработать в будущем. Прежде всего, в своих собственных глазах.

Поэтому в художнических кругах творческому чутью Александра Сергеевича доверяли, приглашали в жюри на разные конкурсы и в выставкомы по отбору работ художников на выставки разного ранга.

Он понимал любое направление в искусстве: от реализма до авангарда, был внимателен и абсолютно беспристрастен в оценках. И иногда настаивал, чтобы предпочтение отдали картине молодого неизвестного автора, а не работе маститого художника.

«Он – композитор» — говорили про него за глаза: не то иронично, не то уважительно. Но все, не сговариваясь, признавали, что чувство композиции и организации пространства было у него абсолютным.

О каком-то высоком и благородном отношении к женщине мы знали. Мы знали, что он боготворил свою мать, Веру Степановну Чернобровцеву. Она воспитала его одна. С пятилетним сыном отважно поехала из Липецка в Ленинград поступать в архитектурный институт. Получив диплом, в канун войны отправилась с сыном в Забайкалье. Сама приняла такое решение, хотя «красный» диплом давал право остаться в Ленинграде. Все голодные, неприютные годы войны они проведут в Восточной Сибири. А потом Вера Степановна твёрдо решает вернуться назад: она сочла своим долгом архитектора и гражданина участвовать в восстановлении разрушенных войной городов. И всё это без тени жертвенности или демонстрации мужества, а лишь в силу осознания нужности себя в конкретном деле, в конкретном месте, в конкретной ситуации. Прекрасный прагматизм прекрасного поколения! Так просто. Так естественно. И так трудно. Как у всех.

Преклонение Александра Сергеевича перед матерью распространялось на всех женщин вообще. И он, смеясь, говорил, что ему всегда нравились девушки, похожие на матушку. В молодости Вера Степановна была необыкновенно хороша.

Если в транспорте кто-то оскорблял женщину, Сергеич моментально выходил из себя. Он мог ударить обидчика или выкинуть на остановке вон. Если мы оказывались рядом – изрядно пугались: дело грозило обернуться дракой, сыпались угрозы от оскорбителя в адрес Александра Сергеевича. Но мы не могли не ощущать себя рядом с ним защищёнными. Мы любили провожать его из студии до мастерской, если ему позволяло время. А расстояние от ДК Чкалова до кинотеатра «Космос» ( именно за ним была мастерская, где тогда Сергеич и жил и работал) было 8 – 10 остановок. Иногда шли 2 – 3 остановки, а потом садились в трамвай № 11 и разъезжались по домам. Летними вечерами в среду, не спеша, могли пройти весь путь. За разговорами мы не замечали ни времени, ни дороги. И снова об искусстве. И только о нём. Или о планах самого художника.

Если бы Александру Сергеевичу начали говорить, что он положительно влияет на нас не только в творческом, но и человеческом плане, он бы отмахнулся и сердито перебил: вместо того, чтобы тратить время на глупые рассуждения, рисовали бы больше! И не пропускали! А то вон, Володя ( или Саша, или Алексей) куда пропал? И вон девчонки опять болтают! А натура — сидит!

Я помню, после тяжёлой утраты в семье я не могла работать где-то с год: не ходила в студию, забросила краски. Жизнь для меня словно остановилась. Но вот я решилась. Дорога к ДК Чкалова, лестница на 2-ой этаж. Я переступаю порог студии. В сердце слёзы и боль. Все работают. На подиуме сидит натура: незнакомая девушка в цветастом платке вокруг головы и разметавшейся цыганской юбке. Никто не задаёт мне вопрос, ни словом, ни взглядом. Мне тихонько ставят мольберт, приносят воду. И я начинаю писать, быстро, нервно и – легко. Перерыв. И кто-то из ребят, посмотрев мою работу, вдруг спрашивает: «Ты где была? Училась где-то? Смотри, как ловко написала!»

Потом я поняла, что студия и Сергеич пробуждали в нас какой-то механизм самопроизвольного развития. Ты мог не писать, не рисовать; но ты, как плод, созревал и творчески и духовно. И оставалось только взять в руки кисть.

Мы это ощущали, когда вдруг однажды к нам приходил кто-нибудь из студийцев «первых наборов», седые пожилые «дядьки». Они садились за мольберт и творили чудо. А Александр Сергеевич строжился, напоминая седовласому мужчине о том, как хорошо он писал когда-то, лет 15 назад, что надо чуть-чуть напрячься – и всё вспомнится. И будет ещё лучше.

далее